Вадим Германович: «Я был единственным танцовщиком с традиционной сексуальной ориентацией…»

Почему в бразильских клиниках испытываешь гордость за белорусскую медицину? Как работа в бразильской пиццерии помогла нашему соотечественнику сделать мировую карьеру?
Кто научил маленьких бразильцев танцевать «Лявониху» и «Крыжачок»? Как выживают в Бразилии нелегальные эмигранты? Обо всем этом «Народной Воле» рассказал танцовщик Вадим Германович, который 16 лет прожил в Бразилии и выступал по всему миру.

Вадим Германович (справа)

«Через год свободно заговорил по-португальски»

Вадим, о Бразилии есть два стереотипа: там любят футбол и не представляют себе жизни без карнавала…

– Оба правдивы. Однажды попал на самый крупный бразильский стадион «Маракану». Зрелище незабываемое: 80 тысяч человек ритмично прыгают, и трибуны начинают под тобой вибрировать.
В знаменитом бразильском карнавале я принимал участие трижды. Там тусуются для души, а значит, бесплатно. Но я выступал за хореографические школы. Например, однажды мы должны были передать историю о глубине моря (таков был заказ от организаторов). Разумеется, за это платили. Вообще, карнавал – время удивительной раскрепощенности…

Ты ехал в Бразилию ради карнавала?

– Нет. Если ты намекаешь на отношения с женщинами, то гастрольная жизнь так меня завораживала, что не хотелось соединяться с кем-то, искать компромиссы. У меня были серьезные отношения с моей карьерой и с моим творчеством (смеется).

Такой серьезный подход к танцу – с детства?
– Можно сказать, он заложен на уровне генов. Моя мама закончила Гродненское культпросветучилище (теперь это колледж). Ее распределили в Государственный ансамбль танца БССР. Но поскольку она была беременна мной, поехала в Белоозерск, по месту распределения мужа. Когда мне было полтора-два года, папа погиб в аварии. Воспитывал меня отчим, художник по профессии, которого я называю папой. Как говорят, отец – это не тот, кто породил, а тот, кто вырастил.

Мама вела хореографический кружок в местном Доме культуры. Первые годы занимался у нее, а потом поступил в Минское хореографическое училище. После его окончания стажировался в Оперном театре. Но Валентин Елизарьев предлагал лишь работу в кордебалете, а Валентин Дудкевич, руководитель Государственного ансамбля танца, давал ставку ведущего солиста. Выбрал ансамбль, где и проработал шесть лет, до 1998 года. Объездил всю Европу, посетил Китай, США и Латинскую Америку. Бразилия, в которой мы были шесть раз, меня заворожила. Полная свобода, раскрепощенность, спонтанность, люди еще более улыбчивые, чем в США. Поэтому в один прекрасный день я купил билет до Сан-Паулу, написал заявление об уходе, собрал два чемодана, взял 500 долларов и отправился в аэропорт.

Неужели дома не было никаких перспектив?

– Наоборот, Дудкевич занимал меня во всех постановках, ставил номера именно на меня. Но когда тебе 24 года, хочется чего-то добиться и что-то доказать самому себе. Честолюбия не было, скорее романтизм. Было ощущение, что за спиной растут крылья. Теперь я признаю, что мой отъезд был импульсивным решением. А еще авантюрой чистейшей воды. Португальского языка я не знал, английский – на очень примитивном уровне. Среди знакомых был только бразильский импресарио, который работал с нашим ансамблем. Я позвонил ему и попросил приютить меня на месяц. А потом, мол, уже буду пробиваться сам.

Как проходила адаптация?
– Тяжелее всего было с климатом. Зимой в Бразилии 25 градусов тепла. Летом – 45 (и это в тени). Что касается португальского… Как говорят, язык до Киева доведет. Кстати, в детстве у меня не было особых способностей к иностранным языкам. Но тут они проявились как форма выживания. Каждый день я смотрел телевидение: что-то учил, записывал. Слушал, как говорят на улице прохожие. Цеплялся за каждое слово. За месяц, конечно, язык не выучил. Но через год свободно заговорил по-португальски. Причем без помощи каких-либо педагогов или курсов. Мыслей об отъезде домой у меня не было. Почему-то был уверен, что все получится. Кстати, связи с родными практически не поддерживал. Интернет тогда был не развит, звонить было очень дорого, а письма шли по три месяца.
Срок, обещанный продюсеру, прошел, и я устроился официантом в пиццерию. Там требовалось не знание языка, а физическая сила. Я месил тесто, делал пиццу, разгружал самосвалы с бревнами. Работал в день по 15–16 часов. Жил и питался в самой пиццерии. По своей наивности сказал хозяину: «Сейчас зарплата мне не нужна. Оставь деньги у себя. Когда я буду увольняться, ты мне их отдашь». Разумеется, в результате я ничего не получил (смеется).

Танцовщик, работающий в пиццерии. Звучит грустно.

– Но именно пиццерия вывела меня на большую сцену. В один из вечеров я услышал в зале русскую речь. Подхожу: женская компания, и девушка говорит по-русски с акцентом. Я ей: «Привет!» У нее был шок: откуда в Сан-Паулу русскоговорящий человек? Да еще в пиццерии? У них мало кто на английском говорил. Мы общаемся, а хозяин уже смотрит на меня бычьими глазами: «Устроил тут, понимаете ли, пресс-конференцию! У него же рабочий день!»

Мы обменялись телефонами и встретились в выходной день. Жизель познакомила меня со множеством педагогов, танцовщиков. Я кинул пиццерию, где проработал четыре месяца, стал заниматься и входить в форму.

«Зарплата в пиццерии – 500 долларов, в школе – 1000»
Как удалось попасть на сцену?
– Сначала я стал педагогом. Около полутора лет преподавал сначала в одном, затем во втором бразильском штате. Если в пиццерии была зарплата 500 долларов, то в школе – около тысячи. Если честно, никакого опыта не было, поэтому каждый день вспоминал Александра Коляденко, своего преподавателя в хореографическом училище. Наше хореографическое образование недаром считается лучшим в мире.

Вы работали в государственных школах?

– Частных. На словах в Бразилии существует бесплатное образование. Но его уровень чрезвычайно низкий. Знания, которые белорусам преподают в школах, бразильцы получают лишь в вузах. Поэтому все стремятся отдать своего ребенка в частную школу. Бедные люди практически не могут туда попасть, ведь надо платить. Спасение в благотворительности. Каждая школа предоставляет определенное количество мест для обучения детей из малоимущих семей.

Раз мы уж заговорили о социальной сфере, какая ситуация в медицине?

– Примерно такая же, как и в образовании. Грех жаловаться на нашу медицину, не видя того, что творится за океаном. Качество бесплатной бразильской медицины отвратительное. Один раз мне пришлось обратиться к врачу (беспокоил камень в почках). Я находился в госпитале пятнадцать часов! Из этого времени пять или шесть часов просидел в очереди, чтобы меня принял врач. Причем он так и не помог. Боль снял, но проблема осталась. Ведь там уровень образования (в том числе медицинского) очень слабый. Поэтому единственный шанс на спасение – медицинские страховки (чем человек старше, тем она дороже). В этом случае уровень лечения великолепный. Приходишь без очереди, при необходимости тебе предоставляется место в госпитале (в обычных больницах люди лежат на коридорах).

Как к этому относятся бразильцы?

– Они иногда бунтуют, устраивают забастовки. Но это как взрыв петарды. Громко взорвалась, все испугались, а потом забыли. Все стремятся в футбол, потому что это шанс выбиться из нищеты. А еще все время прогрессирует бандитизм. Однажды мы с моей бывшей женой ехали на машине по Рио-де-Жанейро. 12 часов дня. Останавливаемся на светофоре. Сзади подъезжает машина и симулирует аварию. Я выхожу, вижу, что ничего нет: просто прикосновение автомобиля к автомобилю. Поворачиваюсь, а тут ко мне подбегают двое: «Это ограбление! Давай ключи, деньги!» Сели в мою машину и уехали. Пришел в полицию. Мне дали толстенную папку с фотографиями… Потом машину нашли в трущобах всю разбитую. Конечно, грабителей не нашли.

У меня был шок. Я долго передвигался по улицам мелкими перебежками: из здания в здание. Со мной такого больше не случалось, но ограбления несколько раз происходили на моих глазах. Каждый раз полиция бездействовала. Ведь полицейские практически не обеспечены мотоциклами. А грабители передвигаются именно на них. Преследовать их на машине в общем потоке нереально. Рио-де-Жанейро – слишком большой город.

Жена – наша соотечественница?

– Нет, бразильянка. Она адвокат по профессии. Ведет дела своего клана, разговаривает на пяти языках. Кстати, с ее отцом мы разговаривали по-русски. Он очень успешный бизнесмен. В 1960-е в Бразилии было очень популярно левое движение, поэтому он выучил язык наших восточных соседей.

Познакомились мы с женой на балу. Мои ученики занимались аргентинским танго и пригласили меня посмотреть. В начале нашего знакомства моя будущая жена тоже записалась ко мне в ученицы. Я давал уроки растяжки для непрофессионалов. Начали общаться, встречаться. Получился служебный роман (смеется).

Вообще, попав в Бразилию, вначале я думал на русском. А через несколько лет начал думать по-португальски и видеть сны на этом языке. С русским тогда было сложновато. Помню, звоню маме и начинаю путать русский и португальский. Мама в трубку: «Сынок, ты уже русскую речь забыл?» Потом, когда стал чаще общаться на русском, переключение стало более свободным. В семье общение шло только на португальском языке. Но потом жена по собственной инициативе стала немного учить русский.

Вернемся к твоей карьере. Мечта о сцене не покидала?

– Разумеется, нет. Но преградой к ней был мой юридический статус. Моя туристическая виза закончилась. Чтобы сделать рабочую, надо было уехать из страны, а затем снова вернуться, подписав перед этим контракт. Поэтому приходилось жить нелегально. Вообще, в Бразилии только один государственный театр оперы и балета, все остальные – частные. Обычно у них есть свое здание, но нет сцены. Каждый раз ее приходится арендовать. Несколько раз приходил на кастинги в частные компании, удачно проходил их. Но затем в компаниях узнавали мой статус и не хотели помогать.

Ты не боялся депортации?

– За все время полицейские ни разу не останавливали меня на улице. Да и вообще, в этой стране отношение к нелегальным мигрантам очень лояльное. К примеру, папа одной из моих учениц работал в федеральной полиции. Как-то после уроков он приехал забирать дочку. Мы разговорились, и я абсолютно свободно и открыто рассказал ему о своей проблеме, зная, где он работает. А этот мужчина с большим удовольствием меня консультировал. Позже я пошел в учреждение, которое занималось легализацией мигрантов. Там ответили на все мои вопросы, зная, что я нелегально нахожусь в стране.

«Мужское занятие – это игра в футбол…»
Как в итоге удалось легализоваться?

– Помогли мои работодатели. В 2000-м я возобновил свою карьеру: меня взяли в компанию Alina Penteado, чьим спонсором была частная фармацевтическая компания. А через полтора года я услышал, что будет проходить кастинг в одну из лучших хореографических компаний страны – Companhia de Dança Deborah Colker. Ее официальный спонсор – национальная нефтяная компания Бразилии Petrobras. А основатель труппы – женщина по имени Дебора Колкер. Это уникальный человек: хореограф, писательница, психолог и профессиональный игрок в гандбол. Кстати, она была первой женщиной-режиссером, которую пригласили работать в канадский Цирк дю Солей.

Все говорили, что у меня ничего не получится. Но я рискнул. Приезжаю в Сан-Паулу. На одно место претендуют триста человек! Кастинг начался с урока, или балетного класса, – станок, середина, прыжки. Претенденты постепенно отсеиваются. В самом конце оставшимся показывали фрагменты из репертуара коллектива. Надо было с ходу это воспроизвести. У меня получилось это лучше, чем у других. Поэтому и попал в труппу, которая решила все вопросы с легализацией.

Работа в Companhia de Dança Deborah Colker – пик карьеры?

– Да, за семь лет работы (2001–2008) выступал по всему миру. В Латинской Америке это Аргентина, Боливия, Чили, Уругвай, Венесуэла и Парагвай. В Северной – США, Канада. В Азии – Китай. В Европе – Испания, Франция, Германия, Италия, Великобритания, Ирландия. К примеру, в Англии мы пробыли около двух месяцев, исколесили всю страну. У нас не было ведущих солистов, народных и заслуженных актеров, как в Беларуси. Все – как одно целое. Наш репертуар состоял из восьми балетов. В каждом было два отделения по 45 минут.

О чем были спектакли?

– В одной из постановок на сцене стояло 120 ваз. Надо было танцевать вокруг их, ничего не опрокинув. Еще один спектакль, который назывался «Рота», состоял из трех частей. В первой говорилось о классической музыке и Моцарте. Во второй – о ежедневном бытии человека, о наших жестах (почесаться, поправить штаны). В третьей – как люди представляют себе джаз. Все это вместе соединялось, и получалось единое целое.

Бразильцы любят балет?

– Разумеется. Например, у единственного государственного Театра оперы и балета есть такая традиция: каждое воскресенье проводить благотворительные вечера, на которые можно попасть бесплатно. Очереди огромные, места занимают за несколько часов! Другой вопрос, что существуют стереотипы. Мол, мужское занятие – это игра в футбол. Поэтому якобы настоящие мужики не должны танцевать на сцене. Вот тебе пример: за семь лет работы в Companhia de Dança Deborah Colker я был единственным танцовщиком, кто придерживался традиционной сексуальной ориентации…

Почему ты закончил карьеру?

– Это было чисто мое решение. Для нас, балетных, самое худшее, когда становишься ненужным или уходишь из-за травмы. В 2008 году поговорил сам с собой и решил, что надо заканчивать (смеется). Все-таки возраст уже был не тот. Немного поработал в этой же компании преподавателем. Когда Дебора Колкер ставила балет «Татьяна» по «Евгению Онегину», выступал консультантом. А затем перешел в государственный Театр оперы и балета. Преподавал как у солистов, так и в муниципальной школе, что работала при театре. Кстати, учил с детьми белорусские народные танцы «Лявониху» и «Крыжачок».

Тогда почему вернулся домой?

– В Бразилии начались серьезные экономические проблемы. К тому же я развелся и ощущал себя одиноким. Стал приезжать в Беларусь и когда опять возвращался в Бразилию, чувствовал, будто меня отрывают от чего-то родного. А потому однажды принял решение: в Беларусь! И вот теперь наслаждаюсь семейным бытом. Очень долгое время пробыл вдалеке от близких людей. Хочется это компенсировать. Если будут предложения, буду их рассматривать.

Чего больше всего не хватало в Бразилии (разумеется, кроме общения с родными)?

– Нашей еды. Национальная кухня бразильцев – это рис и очень много мяса. Гречку едят только из диетических соображений, если проблемы с желудком. Да и то ее днем с огнем не сыщешь! Наверное, больше всего не хватало манной каши – бразильцы не знают, что это такое.

Вадим Германович: «Я был единственным танцовщиком с нетрадиционной ориентацией» // Народная Воля. 2015. 6 октября. С. 8 (под псевдонимом Максим Плотников; заголовок редакционный).